Сергей Спиридонов

Россия должна отменить мораторий на смертную казнь

Хотя в настоящий момент в России действует мораторий на смертную казнь, вопрос о ее применении нельзя считать закрытым. В последнее время количество сторонников использования высшей меры наказания (ВМН) значительно увеличилось. Причем, не только среди «перепуганных обывателей», как утверждают сторонники либерализации карательной системы, но и среди специалистов, ученых, политиков, деятелей культуры. Ярким примером этой тенденции явилось Открытое обращение российских политиков, ученых, военных, представителей творческой интеллигенции к президенту России Владимиру Путину, в котором констатировалось, что «преступность достигла такого размаха, что реально угрожает выживанию и самому существованию России. …Россия сползает в бездну, рушатся духовные устои нации, нравственность теряет свою силу. Коррупция достигла угрожающих размеров. Судебно-правовая система неэффективна. Закон не обеспечивает безопасность личности. Власть бездействует. В государстве отсутствует Программа борьбы с преступностью. Криминал рвется во власть и нередко достигает цели. Идущие в обществе процессы, если их не остановить, будут иметь катастрофические последствия.

Вопреки воле народа и в угоду политическим требованиям Запада в стране был введен мораторий на смертную казнь за особо тяжкие преступления против личности. Именно это решение развязало руки преступникам. Убийцам, наркотортовцам, казнокрадам стало ясно, что возмездие им не грозит. Решение о моратории на смертную казнь было не просто ошибочным, а пагубным».

Единственным выходом из создавшегося положения авторы письма, среди которых были такие люди, как Жорес Алферов, Асланбек Аслаханов, Николай Бурляев, Иосиф Кобзон, Махмут Гареев, Анатолий Карпов, Александр Калягин и другие, видят в «отмене моратория на смертную казнь за особо тяжкие преступления против личности и государства».

Среди противников ВМН также немало авторитетных и заслуженных людей.

Считается, что основным вопросом смертной казни является спор её противников и сторонников по поводу самого существования смертной казни. В связи с этим оформились и действуют два общественных «лагеря» - аболиционистов («против») и ретенционистов («за»), формирующих текущее состояние общественного сознания. Несмотря на, якобы, четкое разделение позиций, при внимательном рассмотрении оказывается, что противоречий у них гораздо меньше, чем они сами считают.

Дело в том, что проблема смертной казни неоднократно использовалась для политических манипуляций в обществе, в силу чего смертная казнь в значительной степени потеряла свое социальное предназначение. Впрочем, этой темы мы коснемся чуть позже.

Месть или защита?

Как бы то ни было, но системы воззрения на смертную казнь все же существуют, и противоречия их заключаются не столько в абстрактных отношениях «за-против», сколько в различиях понимания сущности смертной казни. А сам спор про- и контра- скорее следствия, вытекающие из той или иной системы воззрения, и потому имеет вторичный характер.

Одной из парадигм смертная казнь рассматривается как месть общества, государства, класса, или социальной группы. Такой взгляд является анахронизмом, и, несмотря на свою очевидную несостоятельность, широко распространен и используется противниками смертной казни. Хотя, сегодня, наверное, для всех ясно, что государство не может быть орудием мести частного лица или самостоятельным «мстителем», по определению являясь третьей стороной.

Несколько иной взгляд представляет смертную казнь как возмездие. Идеи возмездия весьма привлекательны: данной системы взглядов придерживается около половины сторонников смертной казни и столько же её противников. В отличие от мести, субъектом возмездия является государство, которое актом смертной казни пытается участвовать в поддержании социальной справедливости. Как таковое, возмездие всегда предполагает определенную соизмеримость с деянием преступника, но, в отличие от кары, оно является моментом преступного деяния, как бы составляя с ним одно целое, распределенное лишь во времени.

Но необходимо заметить, что смертная казнь как акт возмездия резко противоречива в моральном аспекте: с одной стороны – это категорический императив нравственного воздаяния (основывается на свободе воли), с другой – это кощунственное посягательство государства на преступника, который сам в немалой степени является продуктом общества и косвенно деятельности государства. Действительно, очень часто мы видим, что преступник стал таковым, в том числе и потому, что в отношении него государство не исполняло должным образом свои функции и обязательства.

Поэтому концепция возмездия, с точки зрения современного права является ложной, её нельзя возвести в принцип общественной жизни, которая гораздо сложнее, чем доступные для возмездия сферы.

Понимание смертной казни как кары отражено в действующем законодательстве, поэтому оно характерно для юристов и представителей гуманитарного знания. Кара – это целеобусловленное причинение страдания преступнику путем праволишений или правоограничений. Но, такое понимание кары справедливо для любого уголовного наказания, кроме смертной казни. Дело в том, что смертная казнь не вписывается в такие рамки современной уголовно-правовой теории наказания. Лишение жизни как внешнее содержание смертной казни не является ни воздействием на субъекта, поскольку такое воздействие бессмысленно в виде абсолютного отсутствия воспитательного эффекта. То же самое относится и причинению ему страданий, и лишением его права (права на жизнь и сопутствующих ему прав). Следует отметить, что карательная теория смертной казни представляет собой наиболее разработанное направление.

Совершенно иной подход к пониманию ВМН предполагает система взглядов, которую можно назвать инструментальной парадигмой. Суть ее заключается в понимании смертной казни как инструмента, средства для решения различных задач, стоящих перед государством в области уголовной политики.

Есть еще понятие «социальной хирургии», когда преступник рассматривается как носитель социального зла, проявление опасного заболевания общества, а смертная казнь как «лекарство». В этом случае цель ВМН – обезвреживание (радикальное) источника опасности. В качестве примера можно привести смертную казнь серийных маньяков.

Если считать смертную казнь мерой социальной защиты, то формируется нейтральное, абстрактное отношение к преступнику. В этой концепции предполагается цель профилактического характера – общее предупреждение преступности, сдерживание. Напомним, что в 20-30-е гг. XX в. смертная казнь в СССР называлась не иначе, как «высшая мера социальной защиты».

Также смертная казнь может рассматриваться, как «крайняя мера», как средство обеспечения крупных реформ, связанных с преступным противодействием (в том числе как временная угроза) либо как чрезвычайная мера поддержания порядка (военное время, чрезвычайные ситуации).

По сути, это взгляды на смертную казнь как крайнюю меру в экстремальных ситуациях. В относительно спокойное время смертная казнь не должна использоваться.

Каждое из перечисленных направлений имеет и противников, и сторонников (в зависимости от мнения насчет достижимости поставленных целей).

Чтобы пугало пугало

Как известно, противники смертной казни обычно указывают на ее необоснованность и неэффективность. «Сравнение общества, карающего смертной казнью убийцу, с честным человеком, убивающим того, который на него нападает, есть сравнение фальшивое, натянутое и неверное. Общество в отношении к преступнику находится совершенно в другом положении, чем лицо, подвергшееся нападению в отношении к нападающему. Если это лицо не убьет своего противника, оно само может лишиться жизни; оно поставлено в такое крутое положение, в котором убийство есть единственный исход для сохранения собственной жизни. Если бы даже был другой идеальный исход, время так коротко, подвергшийся нападению находится в таком ненормальном положении, что ему рассуждать некогда, и остается единственное спасение - убить своего противника. Не так поставлено современное государство к преступнику, и в частности к убийце. Преступник, как бы тяжко ни было его преступление, слишком слаб и ничтожен по своим силам в сравнении с государством; захваченный преступник уже не опасен государству; само преступление, как бы тяжко оно ни было, будучи исключительным явлением в нормальной общественной жизни, не ставит в опасность существование государства. Как поступить с преступником, какими способами сделать его безвредным на будущее время? Для решения этого вопроса государство имеет и время, и независимость духа; совершенно в его власти, не прибегая к крайнему средству - смертной казни, - ограничиться отнятием у преступника свободы, - писал известный русский криминалист второй половины XIX в., профессор Киевского университета Александр Федорович Кистяковский (1839 - 1885гг.).- … С прошедшего столетия стали замечать, что разнообразные виды смертной казни нисколько не способствуют уменьшению тяжких преступлений; это - первое возникновение сомнений касательно устрашимости смертной казни. И в самом деле, нельзя было не усомниться в силе смертной казни, если после стольких столетий ее применения в самых ужасных и изысканных формах преступление со своей стороны ничего не потеряло ни в количественном, ни в качественном отношении».

Однако аргументация уважаемого профессора не слишком состоятельна. Действительно, один преступник, тем более уже задержанный не слишком опасен государству. Но дело в том, что ему приходится иметь дело не только с одним преступником, но и с преступностью в целом, которая угрожает и общественной безопасности, а подчас и самому существованию государства.

Теперь, что касается эффективности смертной казни. Даже самым последовательным противникам смертной казни не приходит в голову критиковать её вне зависимости от конкретных показателей практики применения высшей меры наказания. При интерпретации результатов исследований, большинство из которых приходит к выводу об отсутствии криминологического влияния смертной казни, необходимо иметь в виду, что в них оценивается не эффективность смертной казни вообще, а конкретного правового института, данные о котором не позволяют дать каких-либо окончательных выводов. Не существует ни одного доказательства того, что смертная казнь не обладает по своей природе потенциальным сдерживающим эффектом. Однако по результатам таких исследований многие пытаются сделать вывод о необходимости отмены смертной казни, забывая о том, что смертная казнь не самоцель, она существует как фактор влияния на количество и качество тех или иных преступлений. Хорошо известен, часто применяемый в данном случае пример с пипеткой, когда некто, узнав о невозможности с помощью пипетки потушить пожар, призывает перестать вовсе, тушить пожары, надеясь на их самоликвидацию, хотя здравый смысл подсказывает использовать для тушения хороший брандспойт. Известный русский юрист Николай Таганцев, утверждал, что сдерживающее влияние «может иметь не отвлеченная возможность смертной казни, а её реальная необходимость».

Какое же значение имеет абстрактная возможность смертной казни? Ровным счетом никакого. Известны данные американского психиатра, который обследовал 145 осужденных за убийство, и ни один из них не думал, что может быть приговорен к смертной казни. Что может быть проще критиковать смертную казнь, которую никто не боится?

Обычно о смертной казни говорят: эффективна не жесткость наказания, а его неотвратимость. Поскольку четвертование, сожжение на костре и смерть на колу сегодня не практикуются, очевидно, что имеется в виду неотвратимость «мягкого» наказания, а не неотвратимость собственно смертной казни. Хотя смертная казнь, строго говоря, и не наказание, а скорее защита, лечение и профилактика, она также должна отвечать критериям неотвратимости.

Одним из главных элементов обеспечивающих неотвратимость наказания, является высокая раскрываемость преступлений. Лучше, конечно, предотвращать преступления, чем их потом раскрывать. Однако раскрываемость преступлений является важнейшим условием их предотвращения. В идеале раскрываемость должна быть 100-процентной. Она понимается как обнаружение каждого совершенного преступления со всеми значимыми криминологическими признаками, в том числе и установление субъекта преступления. Сюда же относится выявление скрытых и распознание неявных преступлений. «Минимально допустимый уровень раскрываемости для поддержания эффективного ОПВ смертной казни определить сложно, он зависит и от других условий, но ясно, что обнаруживаться должно не меньше 80-90% преступлений данной категории», - считают специалисты. Существенную роль играет и время раскрытия. Как показывает практика и многочисленные исторические примеры высокая раскрываемость вполне осуществима, стоит лишь проявить государственную волю и прекратить порочную практику «подыгрывания» преступности, в том числе и в вопросах законодательства.

Не менее важным моментом является минимизация временного промежутка между совершением преступления и исполнением приговора. И если временной интервал между совершением преступления и поимкой преступника зависит от объективных причин, то периоды между арестом и приговором и между приговором и его исполнением в большинстве случаев неоправданно растягиваются на годы, «подавляя» сколь-либо значимый общепревентивный заряд при исполнении приговора. Поскольку акция смертной казни носит разовый и моментальный характер, особенно важно иметь перед глазами причину, вызвавшую её к жизни. Исполнение приговора должно следовать немедленно после вступления его в законную силу, иначе с каждым следующим месяцем смертная казнь будет терять своё предупредительное значение. Очевидно, что при таких сроках пребывания в «камерах смертников» как в США (5-10 лет), невозможно говорить о сдерживающем эффекте смертной казни.

Все это в свою очередь должно обеспечить субъективная уверенность в неотвратимости. Для этого необходима налаженная информационная связь между реальной неотвратимостью реагирования государства на преступления и сознанием каждого потенциального правонарушителя. Если он сомневается в неотвратимости или уверено в своей безнаказанности, даже безупречная система государственного реагирования оказывается абсолютно бессильной в профилактическом плане. Для того, чтобы все потенциальные преступники были уверены в том, что за их противоправными деяниями для них неизбежно последуют самые отрицательные последствия, необходимо действительное, а не мнимое эффективное государственное реагирование. Конечно, государство может создать дезинформацию неотвратимости, где совершаются и наказываются несуществующие преступления и преступники, «понарошку» осуществляются казни (миф об урановых рудниках) и другие наказания, но в случае её разоблачения возможны куда более негативные последствия.

Работа со СМИ должна быть построена таким образом, чтобы информация о совершении преступления проходила одновременно с информацией об исполнении приговора. Освещаться должны факты ареста, осуждения и казни как можно большего числа преступников.

Необходимы эффективная и всеохватывающая правовая пропаганда и крайняя осмотрительность при проведении амнистий и помилований. Повальное помилование в России в 90-х гг. при наличии смертной казни в законодательстве заведомо давало индульгенцию всем соответствующим преступникам.

Кроме того, в законе должны быть максимально точно прописаны криминологические характеристики преступления и преступника, которые будут исключать любые другие, кроме смертной казни, меры реагирования. В этом смысле смертная казнь будет являться исключительной мерой. Тем не менее, наличие особых обстоятельств и здесь может позволить не применить смертную казнь.

Медленное умирание

Часто звучит утверждение, что в случае обеспечения приемлемого уровня неотвратимости предупредительный эффект различных наказаний будет равняться или, даже, превышать эффект предупредительного воздействия смертной казни. Из этого следует, что для обоснования применения смертной казни необходимо отсутствие альтернативы. В противном же случае использование смертной казни ничем не может быть оправдано. Обычно альтернативой смертной казни представляют такой род наказания как лишение свободы, особенно пожизненное (ПЛС). В качестве его главного преимущества указывается его гуманность по сравнению со смертной казнью. Однако это утверждение отнюдь не бесспорно, о чем, в частности, свидетельствуют исследования психологов, работающих с контингентом осужденных к пожизненному заключению. Так, специалист по данному вопросу Валерия Мухина, убеждена, что участь большинства пожизненно осужденных - регресс. «Согласно мнению руководства Учреждения ЖХ 385/1, сохраняют способность здраво рассуждать и контролировать себя как социального человека 3-4% от общей численности пожизненно заключенных. Большинство необратимо регрессирует, - свидетельствует эксперт, - в свое время начальник участка пожизненного лишения свободы показал мне записку, написанную пожизненно заключенным Е.С.: "...Не могу больше вынести эту жизнь. Хочу постоянно жрать, очень сильно мучает голод - надоел режим, уборки, стирки. В голодном состоянии не хочу все это выполнять. Испытываю желание убить и съесть сокамерника, так как очень сильно хочу мяса" (2002г.). Не буду комментировать эту записку - ясно, что произошло с этим пожизненно осужденным». Лишь незначительное число пожизненно осужденных сохраняет здравое видение, стремится осознать экстремальность ситуации, в которую они заслуженно попали, и пытается сохранить и воссоздать свою личность, то есть что-либо предпринять для физического и психического выживания.

Что же происходит с личностью, осужденной за совершение насильственных преступлений и помещенной в условия пожизненной изоляции? Регресс личности человека, совершившего насильственное преступление, неизбежно проявляет себя - ведь он наказан не только судом и лишением свободы, но и постоянно присутствующими образами, неизменно напоминающими, что преступил границы дозволенного, лишил злодейски других людей жизни, и, часто, в том числе малых детей.

Жизнь по страстям, по "хотям" выносит человека за пределы библейских десяти заповедей, гражданских законов и нормативного морального самосознания. Поэтому совершившие насильственные преступления расплачиваются гиперчувствительностью в отношениях с другими людьми, повышенной ранимостью. Они сами жертвы своего преступления, создавшего не только внешние, но и внутренние, тяжелые психологические условия их последующего существования. Пожизненно осужденные обречены на постоянное переживание стресса и неотступного комплекса возникших психологических проблем. Такой стресс существует на протяжении длительного времени, его начало (до недавнего времени) - приговор к высшей мере наказания, затем - ожидание расстрела (или ожидание пересмотра пожизненного приговора), наконец - замена высшей меры на пожизненное заключение (сегодня - осознание и ожидание полной перемены жизни). Стресс поддерживается тяготой преступления, порой - ужасом перед содеянным. За преступниками следуют проклятия жертв и горестные страдания их собственных матерей и отцов. "Убийца" - постоянно адресуемые им справедливые восклицания, закрепленные номером статьи и номером параграфа. Их преследуют сожаления многих законопослушных граждан об отмене смертной казни за злодеяния. Но стресс поддерживается и условиями отбывания наказания.

К условиям существования, которые определяют физическое, и психическое самочувствие осужденного, следует отнести: строгий режим; бедность предметного мира; недостаток впечатлений; скученность на малом пространстве; специфические условные формы общения администрации и охраны с заключенными. Этот комплекс создает эффект застывшего стресса - условия неизменны, они не зависят от времени года, почти не зависят от состояния и поведения осужденного. Можно сказать: никакой вариативности условий. Следствием психического регресса становится и физическое разрушение осужденных. Поэтому они и умирают столь быстро. Можно сказать, что осужденных к ПЛС приговаривают к медленному умиранию.

Некоторые, надо сказать довольно циничные сторонники ПЛС считают, что оно пострашнее смертной казни. Поэтому даже тем осужденным, кто просит себя расстрелять, они готовят вечные муки жизни, утверждая, что пожизненное лишение свободы «ужаснее», чем смертная казнь. Но тогда получается, что под предлогом «гуманизма» осужденных подвергают изощренно–мучительной медленной казни. Тогда какой в ней смысл?

Есть ли альтернатива?

Другие сторонники пожизненного заключения придерживаются теории обезвреживания. Они утверждают, что ПЛС надежно изолирует преступника и не дает ему совершать новых преступлений не хуже смертной казни, поэтому общество будет чувствовать себя в безопасности. «Здесь можно не вспоминать о случаях побегов и убийств сокамерников и персонала, возможного изменения законов или мнений политиков, достаточно просто спросить: а кому это нужно? Не случайно многие специалисты по этой проблеме также не видят смысла в пожизненном заключении: «ни наука, ни практика не дают ответа на вопрос: во имя чего пожизненно содержать в заключении человека?». «В общем-то обезвредить человека можно и не заключая его за решетку, например, ампутировать 3-4 конечности или удалить часть органов чувств. Также теории этих аболюционистов не дают ответа на вопрос, что делать, например, с террористом, если есть основания предполагать, что для его освобождения будут совершаться теракты, захваты заложников и пр. Таким образом, поскольку смертная казнь существует не только во имя обезвреживания, в этом плане ПЛС не альтернатива для нее», – считает исследователь Михаил Позднов.

Еще одна группа сторонников ПЛС утверждает, что пожизненное заключение имеет предупредительное значение не меньше, чем смертная казнь, и сдерживающий потенциал обоих мер одинаков. Если исходить из сегодняшних реалий, то, в принципе они правы. Поскольку в настоящее время значение сдерживающего эффекта и того и другого нулевое.

Между тем, смертная казнь будет иметь огромное преимущество перед лишением свободы, пусть даже пожизненным. Связано это вот с чем. Смертная казнь и ПЛС в одинаковой степени являются объектом внимания так называемого рационального преступника. Такой преступник, оценив шансы быть подвергнутым той или иной мере как реальным, воздержится от совершения деяния, независимо от того, грозит ли ему ПЛС или смерть. Только на таких рациональных преступников и рассчитаны утверждения о заменимости смертной казни пожизненным лишением свободы. Нельзя сказать, что сторонники альтернативы смертной казни забывают о «нерациональных» преступниках, наоборот, о них говорят, как об ещё одном мощном аргументе против смертной казни. Дескать, смертная казнь потому не является сдерживающим фактором, что большинство убийств происходит «по пьяни», в ссоре, «в пылу горячки» и на прочей бытовой почве, когда преступник даже и не думает о каком-либо наказании. Все, конечно, понимают, что замена смертной казни на ПЛС не заставит таких «бытовиков» больше думать о наказании, поэтому эти «нерасчетливые» убийцы вообще выпадают из-под действия общей превенции. Вот, именно в сфере предотвращения необдуманных убийств смертная казнь в силу особенностей своей природы имеет громадный потенциал, которого нет у других мер уголовно-правового воздействия.

Между тем, неотвратимость лишения свободы или ПЛС недостаточны для сдерживания абсолютного большинства убийц. Даже если во время порыва к убийству преступник будет знать о неминуемом лишении свободы, другие мотивы отодвинут на второй план это знание. Другое дело – неотвратимость смертной казни. Знание о неминуемой смертной казни при появлении условий для возможного причинения смерти другому человеку пробуждает присущий каждому инстинкт самосохранения. Инстинкт самосохранения срабатывает независимо от степени опьянения, умственного развития, формы протекания агрессии и прочих обстоятельств. Неслучайно даже в самом глубоком гипнозе человека нельзя «запрограммировать» на самоубийство – не позволяет упомянутый инстинкт. То же самое, и тяжелейшее алкогольное и наркотическое опьянение – подсознание всегда может вмешаться в неконтролируемые сознанием поступки человека. Но просто так инстинкт не проявится, для его действия нужна та реальная абсолютная неотвратимость смертной казни, о которой говорилось ранее.

«Таким образом, первое положение гипотезы сдерживания заключается в том, что при максимальной неотвратимости и максимальной аппликации смертной казни мощным ограничителем социального поведения индивида становится инстинкт самосохранения (некрофобия). Следовательно, зависимость между таким институтом смертной казни и уровнем убийств становится функциональной: насколько понизится надежда на избежание смертной казни, настолько понизится уровень соответствующих преступлений. Соответственно, абсолютное число убитых, взаимодействуя с числом казненных, будет стремиться к тому минимуму, который определяется уже теми факторами, нейтрализация которых не удалась силами только смертной казни (а при их отсутствии убийства будут совершаться лишь самоубийцами и душевнобольными)», – пишет Михаил Позднов.

О значимости общепредупредительного эффекта можно будет судить по разности сумм среднего числа убитых и казненных в календарный период, предшествующий аналогичному календарному периоду, в котором реализуется гипотеза сдерживания, и числа убитых и казненных в последнем периоде. Например, результат (40тыс. убитых + 0 казненных в прошлый год) -(10тыс. убитых + 5тыс. казненных в текущий год) означает 25 тыс. сохраненных жизней жителей России и десяток тысяч неиспорченных судеб потенциальных убийц, которые в отсутствие весомого ограничителя попали бы в колонии и тюрьмы, чтобы по выходу из них убить еще сколько-нибудь людей. Конечно, положительное значение этой разности будет оправдывать применение смертной казни, даже несмотря на количество казненных, но при благоприятных обстоятельствах и комплексном решении других негативных факторов, число казненных в год будет составлять 100-1000 чел., около соответствующего числа убийств.

Моральный аспект

Часто противники смертной казни любят ссылаться на морально-религиозный аспект, утверждая, что государство, прибегая к ВМН, узурпирует права Бога. Между тем, мы видим, что четкое религиозное обоснование смертная казнь получает в Законе Моисея (Библ. - Второзаконие). Также и христианство, призывая «милость к падшим», тем не менее, не отвергает и смертной казни, как крайнего средства защиты государства и общественного спокойствия. Широко известен факт, что когда Святой князь Владимир вскоре после крещения стал отказываться, "боясь греха", от казней злодеев, священники вынуждены были вразумлять его, что он поставлен Богом казнить виновных.

В заседании Государственного Совета 27 июня 1906г. протоиерей Тимофей Буткевич произнес обширную речь в защиту смертной казни. Будучи лично непримиримым противником всякого пролития крови, он, тем не менее, считал, что бывают особые политические моменты, когда необходимы исключительные меры. Обращаясь к оценке доводов против смертной казни, которые приводятся из священного писания противниками этого наказания, отец Тимофей говорил: "Слишком смелы те комментаторы новозаветного учения, которые утверждают, будто бы в Евангелии есть прямое осуждение смертной казни... Такого осуждения я не нахожу».

Примерно в то же время протоирей Евгений Амфитеатров, в духовном журнале "Христианское чтение" подробно рассматривает различные тексты священного писания и на их основании обосновывает применение в конкретных случаях смертной казни. Указывая, что в текущий момент (разгар смуты 1904-1907гг.) власть, во имя человеколюбия, должна прибегнуть к этому радикальному средству для вразумления заблудших. Подчеркивая, что не народная совесть в Госдуме произнесла решительный приговор смертной казни, а "печальное недомыслие тех думских невегласов, которые вслед за незабвенными Ляпкин-Тяпкиными вздумали сами собою, собственным умом дойти до сотворения мира". Ближайшие события подтвердили правоту этих слов - смута была остановлена только решительным применением самых жестких средств, в том числе и ВМН.

Сходные мысли в защиту смертной казни мы находим у французских и немецких священников. Когда в 1907г. начала грозить опасность существованию смертной казни во Франции, духовник парижских тюрем аббат Абру выступил на ее защиту. Он произнес обширную речь на заседании Societ generale des prisons, организованном для обсуждения проекта отмены смертной казни. Оратор заявил, что страх смертной казни пробуждает в осужденных религиозное чувство и иногда приводит их к полному нравственному перерождению. Наоборот, у приговоренных к каторжным работам он ни разу не замечал искреннего обращения. Если мы находим примеры смертной казни в Ветхом Завете, говорил аббат, то невозможно допустить, что она осуждена Богом. По отношению к некоторым преступлениям закон Моисея совершенно ясно говорит, что виновный должен подлежать смертной казни. Но ошибочно утверждать, что ее нет в Новом Завете. Она назначена там даже не за преступление, а за простое скрытие наследства, за ложное объявление цены имения. В ответ на доводы, что смертная казнь не устрашает, священник заявлял, что "она очень устрашает". Сходные мысли высказал и немецкий священник Хуберт Теод Лорренс, который в качестве тюремного пастора окормлял приговоренных к смерти преступников. Он утверждает, что они спокойно ждали казни, и двое из них были даже против их помилования, так как хотели своей смертью искупить совершенное ими убийство. "Если позволено совершать убийство на войне и в состоянии необходимой обороны, то для обороны социального организма должно быть дозволено казнить преступника», - совершенно справедливо утверждал Лорренс.

Православный журнал "Колокол" указывал: "Ссылка наших псевдогуманистов на христианскую мораль, якобы воспрещающую государственной власти принимать меры против врагов народа, слишком лицемерна и слишком несостоятельна по существу, чтобы можно было придавать ей какое-нибудь значение. Весьма многие авторитетные богословские писатели, трактовавшие этот вопрос, выясняли фальшь и несостоятельность мысли, что христианство, якобы, регламентирует средства и способы борьбы с преступлением. Мы полагаем, что Государственная Дума не возьмет на себя тяжкой ответственности за все последствия, которые могли бы произойти в случае успеха домогательства левых думских партий в вопросе об отмене смертной казни".

Не менее убедителен и Александр Солженицын, приобретший всемирную известность именно как борец с государственной репрессивной политикой: «Справимся ли мы с террором? И тут я скажу немодную вещь. Когда происходит террористический акт, нас заверяют: мол, открыто уголовное дело, где разбираются разные версии. Потонуло дело, потонули версии, и мы ничего не узнаем. Наконец, иногда этих террористов берут. Они смеются над нашим судом. Потому, что они знают: смертной казни не будет - мы никак не можем перед Страсбургом быть виноватыми. Сперва будет пожизненное заключение, потом какая-нибудь скидка, какая-нибудь амнистия или побег...

Я расскажу неизвестный совершенно эпизод. Отец писателя Набокова, Владимир Дмитриевич Набоков, крупный российский государственник, общественный деятель, поставил своей целью отменить в России смертную казнь (отчасти под влиянием Толстого). Он посвятил двадцать лет свой жизни этой главной цели - с конца ХIХ века и до сентября 1917 года.

Почему все это кончилось в сентябре 17-го? К сентябрю 17-го разлилась вся разляпистая мерзость февраля, начались убийства без всяких причин, без охранной ненаказуемости. Он пришел в петроградскую городскую думу и третьего сентября произнес речь: "Я двадцать лет боролся за полную отмену смертной казни. Я ошибался. Мы не можем бороться с этим иначе, как смертной казнью. Бывают такие случаи, когда для спасения всего общества, для спасения государства смертная казнь нужна...".

И мы имеем исторический опыт, как Столыпин за полгода моментально прекратил такую же слякоть, такую же мерзость 1905-го смертной казнью. За это его полосовали, презирали, а в России наступил расцвет.

Перед нами стоит вопрос: поборем ли мы когда-нибудь террор - вот о чем у нас беспокойство. Ведь никто и нигде не защищен ни на каких дорогах, ни в каких городах, ни у себя дома, ни на пути - никто не обезопасен. Террор продолжается. Вопрос в том: способны ли мы бороться с террором? Правоохранительные органы наши, конечно, во многом не способны, многое упускают. Но иногда-то есть возможность у них человека присудить к смертной казни!? За непомерные преступления. Опять нельзя! Мы должны быть на уровне передовых современных условий. Эти передовые условия диктуют люди, не знавшие серьезных испытаний. Таких испытаний, какие Россия прошла, - Европа не проходила. Она их просто не знает».